АРМЕНИЯ АЛЕКСАНДРА СЕРГЕЕВИЧА ПУШКИНА

Александр Сергеевич Пушкин, как известно, гениальный певец Кавказа, обращался в своем творчестве также к Армении и армянам. Особенно много материала по теме в знаменитом и самом знаковом для нас произведении – «Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года». Именно в этой интереснейшей путевой прозе великий русский поэт отмечает свободолюбие, гостеприимство и храбрость представителей армянского народа, с которыми ему доводилось встречаться в своих дорожных приключениях, дает картины самобытной армянской природы.

«Путешествие в Арзрум», помимо того, что дает точную и увлекательную хронологию героического продвижения русских войск в глубь вражеской страны – Турции, написано прекрасным языком, без вычурности и пафоса, изобилует точными наблюдениями, пронизано тонким чувством юмора, и, наконец, с симпатией «живописует» древнюю землю, обычаи и нравы Армении, и все эти качества, вместе взятые, позволили армянскому читателю и прошлых веков, и века нынешнего – двадцать первого, снова с любовью взять в руки и перечитать это нетленное пушкинское творение и вновь ощутить вкус пушкинской прозы – как в оригинале, так и в переводах…

«Армянская струя» берет начало со второй главы произведения, когда русский поэт констатирует: «В Тифлисе главную часть народонаселения составляют армяне: в 1825 году было их здесь до 2500 семейств. Во время нынешних войн (русско-турецких) число их еще умножилось». Пребывание в Тифлисе было не слишком комфортным для Пушкина, и он с облегчением пишет: «Я с нетерпением ожидал разрешения моей участи. Наконец получил записку от Раевского. Он писал мне, чтобы я спешил к Карсу, потому что через несколько дней войско должно было идти далее. Я выехал на другой же день. Я ехал верхом, переменяя лошадей на казачьих постах. Вокруг меня земля была опалена зноем. Грузинские деревни издали казались мне прекрасными садами, но, подъезжая к ним, видел я несколько бедных сакель, осененных пыльными тополями. Солнце село, но воздух все еще был душен: Ночи знойные! Звезды чуждые!..»

Итак, Пушкин, наконец, вступает на землю Армении, и впечатления резко меняются: «Я стал подыматься на Безобдал, гору, отделяющую Грузию от древней Армении. Широкая дорога, осененная деревьями, извивается около горы. На вершине Безобдала я проехал сквозь малое ущелие, называемое, кажется, Волчьими Воротами, и очутился на естественной границе Грузии. Мне представились новые горы, новый горизонт; подо мною расстилались злачные зеленые нивы. Я взглянул еще раз на опаленную Грузию и стал спускаться по отлогому склонению горы к свежим равнинам Армении. С неописанным удовольствием заметил я, что зной вдруг уменьшился: климат был уже другой… Я ехал один в цветущей пустыне, окруженной издали горами…» Далее Пушкин, как известно, дает в «Путешествии в Арзрум» описания своих встреч с армянами, с телом убитого Грибоедова, о котором отзывается очень тепло и с великой грустью от потери друга и выдающегося русского поэта…

Но в Гергерах, как пишет поэт, «демон нетерпения» опять овладевает им, и он пускается в путь, благо «дорога все была одна и совершенно безопасна». Причудливая природа сопровождает его: «Переехав через гору и спустясь в долину, осененную деревьями, я увидел минеральный ключ, текущий поперек дороги… Я ехал посреди плодоносных нив и цветущих лугов. Жатва струилась, ожидая серпа. Я любовался прекрасной землею, коей плодородие вошло на Востоке в пословицу…» Климат Армении переменчив, и вот уже Пушкин-путешественник пишет: «Мне предстоял переход через невысокие горы, естественную границу Карсского пашалыка. Небо покрыто было тучами; я надеялся, что ветер, который час от часу усиливался, их разгонит. Но дождь стал накрапывать и шел все крупнее и чаще… Я затянул ремни моей бурки, надел башлык на картуз и поручил себя провидению. Прошло более двух часов. Дождь не переставал. Вода ручьями лилась с моей отяжелевшей бурки и с башлыка, напитанного дождем. Наконец холодная струя начала пробираться мне за галстук, и вскоре дождь промочил меня до последней нитки. Ночь была темная; казак ехал впереди, указывая дорогу. Мы стали подыматься на горы, между тем дождь перестал и тучи рассеялись. До Гумров (Гюмри) оставалось верст десять. Ветер, дуя на свободе, был так силен, что в четверть часа высушил меня совершенно…»

Достигнув казацкого поста и расположившись здесь на ночлег, Пушкин засыпает «как убитый», но, разбуженный на заре казаками, чувствует, что «бодр, здоров» и замечает: «Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. “Что за гора?” — спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: “Это Арарат”. Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни — и врана и голубицу, излетающих, символы казни и примирения…» Однако Пушкина ввели в заблуждение казаки, не слишком разбиравшиеся в армянской топонимике (ведь непривычные русскому слуху что «Арарат», что «Арагац» фонетически звучали почти одинаково!). Поэт никоим образом не мог видеть Арарат – в силу того, что маршрут его пролегал по северной Армении, через Гюмри и Карс, откуда при всем желании невозможно увидеть библейскую гору! Арарат во всем своем великолепии виден только из Араратской долины и особенно прекрасна его панорама именно из Еревана! Великому поэту предстал Арагац и поэтому он довольно скупо и «непоэтично» отозвался об увиденном – всего лишь «Как сильно действие звуков!»…

И всего-то? Гениальный творец с богатым воображением и блестящим поэтическим даром не мог так блекло и тривиально отозваться о природном чуде и символе Армении, если б действительно видел его… Природные зарисовки продолжают обогащать путешествие поэта по армянской земле. Продвигаясь с проводником к русскому лагерю, Пушкин пишет: «Утро было прекрасное. Солнце сияло. Мы ехали по широкому лугу, по густой зеленой траве, орошенной росою и каплями вчерашнего дождя. Перед нами блистала речка, через которую должны мы были переправиться. “Вот и Арпачай”, — сказал мне казак. Арпачай! наша граница! Это стоило Арарата. Я поскакал к реке с чувством неизъяснимым. Никогда еще не видал я чужой земли. Граница имела для меня что-то таинственное; с детских лет путешествия были моею любимою мечтою. Долго вел я потом жизнь кочующую, скитаясь то по югу, то по северу, и никогда еще не вырывался из пределов необъятной России. Я весело въехал в заветную реку, и добрый конь вынес меня на турецкий берег. Но этот берег был уже завоеван: я все еще находился в России… Я поехал по широкой долине, окруженной горами. Вскоре увидел я Карс, белеющийся на одной из них». Пушкин в нескольких строках дает подлинную картину состояния плодородной, но опустошенной турками Армении: «Я ехал по земле, везде засеянной хлебом; кругом видны были деревни, но они были пусты: жители разбежались. Дорога была прекрасна и в топких местах вымощена — через ручьи выстроены были каменные мосты. Земля приметно возвышалась – передовые холмы хребта Саган-лу, древнего Тавра, начинали появляться… Природа около нас была угрюма. Воздух был холоден, горы покрыты печальными соснами. Снег лежал в оврагах».

У ступившего уже на землю Западной Армении Пушкина вновь встречаем несколько вкраплений описания края: «Мы стояли в долине. Снежные и лесистые горы Саган-лу были уже за нами. Мы пошли вперед, не встречая уже нигде неприятеля. Селения были пусты. Окрестная сторона печальна. Мы увидели Аракс, быстро текущий в каменистых берегах своих. В 15 верстах от Гассан-Кале находится мост, прекрасно и смело выстроенный на семи неравных сводах. Предание приписывает его построение разбогатевшему пастуху, умершему пустынником на высоте холма, где доныне показывают его могилу, осененную двумя пустынными соснами. Соседние поселяне стекаются к ней на поклонение. Мост называется Чабан-Кэпри (мост пастуха). Дорога в Тебриз лежит через него. В нескольких шагах от моста посетил я темные развалины караван-сарая…»

С множеством трудностей и приключений добравшись с войском до цели своего азиатского вояжа – завоеванного русскими Арзрума (Эрзерум, древнеармянский Карин), поэт делится первыми впечатлениями от города и, в частности, пишет о природе тех мест: «Климат арзрумский суров. Город выстроен в лощине, возвышающейся над морем на 7000 футов. Горы, окружающие его, покрыты снегом большую часть года. Земля безлесна, но плодоносна. Она орошена множеством источников и отовсюду пересечена водопроводами. Арзрум славится своею водою. Евфрат течет в трех верстах от города…»

«Арзрумские» путевые заметки Пушкина на обратном пути «из пустынной Армении» в Россию завершаются также несколькими пейзажными вкраплениями: «Я ехал обратно в Тифлис по дороге уже мне знакомой. Места, еще недавно оживленные присутствием 15000 войска, были молчаливы и печальны. Я переехал Саган-лу и едва мог узнать место, где стоял наш лагерь. В Гумрах выдержал я трехдневный карантин. Опять увидел я Безобдал и оставил возвышенные равнины холодной Армении для знойной Грузии»… В путевой прозе великого поэта не так уж много описаний природы конкретно Армении, армянской земли, однако даже небольшие по объему зарисовки столь метки и образны, богаты по языку и стилю, что впечатляют и запоминаются, дают правдивый и зримый облик нашей библейской страны во всей его полноте.

Дополнительные материалы

Аветисян Владимир. ПУШКИН В АРМЕНИИ

Григорян Генрих. ПУШКИН И АРМЯНЕ

Долбакян Эмануил. ПУШКИН И АРМЯНЕ